Показания

I

Двадцать четвёртого числа Виктор Ильич Шумилов сел за кухонный стол. Так он садился каждый месяц с девяносто четвёртого года. Перед ним лежали амбарная книга, фонарик и очки для чтения.

Книга была толстая, в зелёном коленкоре. Графы он расчертил сам: дата, свет, газ, холодная, горячая. Последние три появились, когда поставили счётчики. До того он писал туда температуру за окном и давление. Просто чтобы клетки не пустовали. Тридцать лет на диспетчерской станции научили его простому правилу. Любое движение надо занести в график. Иначе считай, что его не было.

Санузел у них был совмещённый, как во всём доме. Виктор Ильич открыл дверцу ревизионного люка за унитазом и посветил фонариком. Холодная: сорок один и триста восемнадцать. Горячая: двадцать девять и шестьсот четыре.

Он вернулся на кухню и записал. Вычел прошлый месяц и посидел, глядя на цифры.

Три и восемь десятых куба горячей воды.

Один он столько не тратил. Он посчитал это ещё весной. Тогда он впервые сел за квитанции сам, раньше ими занималась Нина. Мылся он быстро, по-солдатски, и посуду ополаскивал под холодной. Машинка брала воду из холодной трубы. Полтора куба, ну два. С марта по июль выходило полтора.

С августа вышло три и восемь. В сентябре три и девять.

При Нине выходило четыре.

Он закрыл книгу и долго слушал, как щёлкает реле в холодильнике. Нина вставала в шесть сорок. До смены в пекарне оставался час двадцать. Под душем она стояла минут двадцать, а то и двадцать пять. И пела там. Он лежал за стенкой и слушал, как гудит колонка. Потом колонку убрали, дали горячую воду, и гудеть стал стояк. Нина выходила розовая, в махровом халате. Он бурчал ей вслед: «Нин, ты нам все деньги в трубу спустишь». Она смеялась: «Зато я у тебя чистая».

В феврале её не стало. Прошло семь с половиной месяцев.

По воскресеньям из Тюмени звонил Андрей. Спрашивал, как давление и нормально ли отец ест. Виктор Ильич на оба вопроса отвечал «нормально». Потом они молчали в трубку. Андрей говорил: «Ну ладно, пап, у меня тут смена». Про счётчик Виктор Ильич сыну не сказал. Сын решил бы, что отец считает деньги. Отец и считал.

Утром он позвонил в управляющую компанию. Девушка-диспетчер выслушала и пощёлкала клавишами. Сказала, что счётчик, скорее всего, пора на поверку. Вызов мастера стоит восемьсот рублей. Не пройдёт поверку, будет замена. Это ещё тысяча девятьсот плюс работа.

Виктор Ильич возразил: «Так он не врёт. Он крутится. Я смотрел».

Девушка ответила без всякой злости: «Ну значит, тратите, мужчина».

Он повесил трубку. Спорить с диспетчером было ниже его профессиональной чести.

II

Он сделал то, что сделал бы на станции. Завёл график.

Каждый час, с семи утра до одиннадцати вечера, он открывал люк. Показания горячей записывал в отдельную тетрадь, школьную, в клетку. К вечеру второго дня всё стало ясно, как расписание. Днём счётчик стоял. Вечером, когда он мылся, набегало литров сорок, пятьдесят. А с одиннадцати вечера до семи утра набегало ещё сто десять, сто двадцать.

Он поставил будильник на пять и стал записывать каждые полчаса. Всё равно не спалось.

С шести тридцати до шести сорока: ноль.

С шести сорока до семи десяти: сто семнадцать литров.

Виктор Ильич смотрел на эту строчку. Губы у него онемели. Он ведь знал. Знал с первого дня, только не давал себе сказать это словами. Так машинист знает, что поезд не успеет встать. И всё равно держит тормоз.

Он вызвал сантехника. Пришёл Рустам, тот самый, что менял смеситель ещё при Нине. Загорелый, с бородкой. От него пахло табаком и машинным маслом. Рустам простучал стояк и проверил вентили. Залез с фонариком под ванну. Долго смотрел на счётчик.

Он выпрямился и вытер руки. «Перемычек нет. Чужую воду вам никто не крутит. Счётчик живой. Может, кран ночью подтекает?»

«Сухо. Я проверял. Под каждый кран бумажку клал».

Рустам пожал плечами и улыбнулся. Хотел, видно, пошутить. Посмотрел на Виктора Ильича и раздумал.

Утром двадцать восьмого Виктор Ильич сидел в коридоре на табуретке. Напротив была открытая дверь в ванную. Батареи ещё не дали, и он сидел в пальто поверх майки. Луч фонарика упирался в стекло счётчика. Дверцу люка он нарочно оставил открытой.

Шесть тридцать девять. Этажом выше спустили воду. Во дворе кто-то прогревал машину. Шесть сорок.

Красное колёсико на циферблате дрогнуло и пошло.

Он встал и подошёл. Душ висел на крючке сухой, кран был закрыт. Он положил ладонь на смеситель. Холодный. Потом на трубу у счётчика. Горячая. По ней бежала вода, он чувствовал это ладонью. Так чувствуешь пульс на чужом запястье. Вода бежала и никуда не выливалась.

Он постоял ещё, колёсико крутилось. В холодной ванной с открытой дверью пахло ромашкой. Это был Нинин шампунь, жёлтый флакон с ромашками. В марте он выбросил его вместе со всем, что стояло на полочке. Не мог на это смотреть.

В семь десять колёсико остановилось.

III

Тамара Григорьевна с третьего этажа поймала его у почтовых ящиков. Она сорок лет жила под ними и знала Нину по пекарне. На поминках плакала громче всех.

Она оглянулась на дверь подъезда. «Витя, ты прости, что я лезу. Я ведь не осуждаю. Человеку одному нельзя».

Он не понял. «Чего?»

«Ну эта твоя. Которая у тебя по утрам».

Тамара Григорьевна смутилась.

«Поёт она. Стояк же общий, всё слышно. Как Нина, честное слово. Я в первый раз аж села. Ту же самую поёт. „Ой, то не вечер“».

Виктор Ильич держал в руке квитанцию за газ и смотрел на неё.

«Только слова путает. Ты ей скажи. Нина-то как пела. А эта поёт, как иностранка».

Дома он сел на край ванны и долго смотрел на стояк. Трубу за унитазом красили, наверное, раз двенадцать. Последний раз красил он сам, бежевой эмалью. Под эмалью проступали наплывы старых слоёв. Как годовые кольца на пне.

На следующее утро он в коридоре не сидел. В шесть тридцать пять он зашёл в ванную, закрыл дверь и приложил ухо к трубе.

Сначала был только гул. Тот глубокий гул в несколько этажей, который всегда живёт в стояке. В шесть сорок гул изменился. В нём появилась мелодия. Голосом это назвать было трудно. Так поёт стакан, когда водишь мокрым пальцем по краю. Только палец был далеко внизу. В подвале или ещё ниже.

«Ой, то не ве-ечер… то не ве-ечер…»

Он узнал её с первой ноты. Только Нина пела так, с провалом посредине и затянутым «е».

«…мне малым-мало спало-ось…»

Дальше шло: «Ой, да во сне привиделось». Эту песню он знал тридцать один год. Нина пела её каждое утро. Сначала он её ненавидел, потом перестал замечать. А все эти месяцы слышал во сне.

Голос в трубе пропел: «Ой, да во сне… во сне пере… переделось».

Виктор Ильич отнял ухо от трубы. Щека была горячая и мокрая от конденсата.

«Поёт, как иностранка».

Он сидел на крышке унитаза, пока колёсико не остановилось. Что это такое, он не думал. Он думал про провал посредине. Откуда оно его знает? Так пела только Нина. И тут он вспомнил вчерашний вечер. Он мылся и сам не заметил, как замычал эту мелодию. Впервые с февраля. С провалом посредине. Без слов.

В субботу он взял у старшей по дому ключ от подвала. Сказал, что надо проверить вентиль. Рустам, мол, просил.

В подвале было тепло и сыро, лампочки горели через одну. Под ногами хлюпало. Он шёл вдоль труб в стекловате и рубероиде. Номера были написаны краской прямо на бетоне. Наконец он нашёл свой стояк: «Кв. 15, 12, 9, 6, 3». Все квартиры их подъезда, одна над другой.

Остальные трубы шли вдоль стены к водомерному узлу. Эта уходила в пол. Прямо в круглую дыру, обложенную по краю битым кирпичом.

Виктор Ильич присел и посветил в дыру. Луч ушёл в темноту и ничего не нашёл. Ни дна, ни воды, ни колена трубы. Оттуда тянуло тёплым воздухом, мокрым бетоном и ржавчиной. Под хрущёвкой бывает метр технического пространства. Ну полтора. Дальше грунт. Тридцать лет он смотрел на схемы путей. Он знал, как выглядит то, что построили люди. У всего есть отметка, глубина и конец.

Он поднял с пола обломок кирпича и бросил в дыру.

Он ждал стука. Потом ждал всплеска. Потом просто сидел на корточках и слушал гул, пока не затекли колени. Всю жизнь он думал, что гул идёт сверху вниз. Гул шёл снизу.

Стука не было.

IV

Он мог бы перестать. Он понимал это ясно, тем же холодным умом, что и на станции. Состав с горящей буксой ставят на запасной путь. До узловой его не тянут.

Вечером тридцатого он встал под душ. Глядя в кафель, он вполголоса пропел: «Ой, да во сне привиделось». Голос у него был сиплый. Кафель вернул ему звук. Стало стыдно, как перед чужим человеком за дверью.

Утром голос в трубе спел эту строчку правильно.

Он учил его неделю, по строчке за вечер. В магазине у остановки он купил шампунь. Жёлтый флакон с ромашками, тот самый, их всё ещё делали. Он поставил его на полочку. Достал из шкафа её халат. Махровый, бирюзовый, с затяжкой на кармане. Повесил на крючок за дверью. Перед сном он стоял в коридоре и пел в сторону ванной. Потом ложился и лежал без сна. Ему казалось, что не спит вся квартира.

Он знал: Нины там нет. Нина лежала на городском кладбище за переездом. Четвёртый ряд от сторожки. Земля под оградкой там ещё не осела. То, что пело в трубе, не знало слов, пока он их не дал. Мелодии не знало, пока он её не замычал. Оно брало то, что он отдавал. Как вода берёт форму посуды.

Но в шесть сорок по квартире шёл гул. Пахло ромашкой. В марте у него не было и этого.

Двадцать четвёртого октября он открыл люк и записал показания. Горячая: пять и две десятых куба. Холодная на кухне тоже выросла, на полтора. Кто-то мыл посуду. На сушилке стояли одна чашка, одна тарелка и одна вилка. Всё сухое.

Он сидел над книгой и не мог вписать цифры. Впервые за тридцать два года рука не шла. Записать значило признать, что в квартире живут двое.

Потом он вписал. Иначе считай, что не было.

V

В то утро его разбудила вода.

Он открыл глаза в темноте и сразу понял: шумит душ. Струя била в эмаль. Этот звук он слышал тридцать один год и спутать не мог. Часы на телефоне показывали шесть сорок одну.

Он вышел в коридор босиком. Из-под двери ванной тянуло паром. В полосе света на линолеуме пар медленно закручивался, как дым. Дверь была закрыта. А он все эти недели оставлял её открытой. Каждую ночь.

Песни не было. Шумела вода. Потом вода стихла. Стало слышно, как с душа падают капли. А потом он услышал её голос. Близко, прямо за дверью. Тем самым тоном, которым она говорила это тридцать один год. Каждое утро, не задумываясь:

«Вить. Полотенце подай».

Он стоял и смотрел на дверь. Шпингалет он ставил сам, в восемьдесят девятом. Латунный, тугой. Закрыть его можно было только изнутри.

Полотенце висело на батарее в коридоре. Он всегда вешал его туда, чтобы было тёплое. Она любила тёплое.

Можно вернуться в комнату, подумал он. Лечь и накрыться с головой. В семь десять всё кончится. А вечером он не будет петь. Можно позвонить сыну в Тюмень. Сын скажет: «Пап, ты чего, пап, давай я приеду». И не приедет, потому что вахта. Он подумал о квитанции, потом о голосе. Голос знал только то, чему он сам его научил. До последнего слова. А «полотенце подай» он ему не пел ни разу.

За дверью сказали: «Вить. Холодно».

По ногам полз горячий пар.

Шпингалет щёлкнул.

Дверь отошла от косяка на палец и встала. В щели было темно, свет в ванной кто-то выключил. Оттуда пахло ромашкой. А под ромашкой пахло мокрым бетоном и ржавчиной. Так пахло в подвале, у дыры в полу, куда уходили трубы.

Виктор Ильич снял полотенце с батареи. Оно было тёплое.

Он просунул его в щель, как просовывал тридцать один год. Полотенце потянули с той стороны. Пальцы были мокрые и холодные. И они не отпускали.

За дверцей ревизионного люка крутилось и крутилось красное колёсико.

В зелёной амбарной книге на кухне клетка «горячая» за ноябрь так и осталась пустой.